Иван родил девчонку… Отец-одиночка просит милостыню и ждет чуда

Ивана знает, наверное, полгорода. Может быть, вы тоже ссыпали ему мелочь в плошку, проходя мимо безногого бородатого мужика с ребенком. Он всегда сидит в одном месте - на Океанском проспекте. Через дорогу от бедного Ивана - богатый магазин, чуть повыше, в сотне шагов, - владивостокская мэрия. Еще ближе - отдел социальной защиты Фрунзенской администрации.

5 июнь 2001 Электронная версия газеты "Владивосток" №986 от 5 июнь 2001

Ивана знает, наверное, полгорода. Может быть, вы тоже ссыпали ему мелочь в плошку, проходя мимо безногого бородатого мужика с ребенком. Он всегда сидит в одном месте - на Океанском проспекте. Через дорогу от бедного Ивана - богатый магазин, чуть повыше, в сотне шагов, - владивостокская мэрия. Еще ближе - отдел социальной защиты Фрунзенской администрации.

Для Ивана, правда, это соседство ровным счетом ничего не значит. Плевать он хотел и на богатеев, и на чиновников. “А одного большого начальника я при всех “пидо...…” назвал, - говорит он мне, посмеиваясь. - На Пасху это было, в прошлом году, возле церкви. Я только на Пасху туда хожу, хорошо подают в этот день. А тут увидел этого, начальника, и к нему. Нет, не просить - послать! А нечего про меня врать, будто я детей чужих, то мальчика, то девочку, беру у разных людей, чтобы мне, значит, больше подавали”.

          “Что, так матом и сказал? - ахаю я. - Не испугался - прибьют, дочку отнимут?” - “А я уже давно ничего не боюсь, - цедит Иван. - А дочку только кто попробует у меня забрать, зубами перегрызу, - говорит Иван. - Тут я за себя не ручаюсь”. И я ему верю. Потому что в девочке этой, дочке, Надюшке, наверное, вся жизнь его. И пусть кому-то кажется, что жизнь эта - ужасная, дикая, переломанная, Иван считает по-другому.

          Он хитро поглядывает на меня узким синим глазом, ухмыляется в бороду и заявляет: “А у меня все по плану идет. Как бабка еще в раннем детстве нагадала. Сказала, что ребенка заведу в 40 лет, а в 45 жизнь моя круто изменится, и буду я богатый и счастливый”.

          Плановое счастье ждет Ивана через год, а пока он просто растит Надю. Один. На четыре сотни государственного пособия и заработок профессионального нищего, если таковым можно считать человека, занимающегося этим делом постоянно. Заработки, по его словам, не ахти какие - полсотни рэ в день. Если повезет - сотня набирается. Просит Иван недолго - часа три. Старается выходить, когда дочке спать пора. Девчонка знай спит себе на свежем воздухе, отец работает.

          “Говорят, Иван, нищие детей подпаивают водкой, чтобы спали подольше?” - “Вранье все это! Полное вранье! - вскидывается Иван. - Кого знаю, никто этим не занимается. Это ж дети наши”, - поглядывает Иван на дочку. Я сую ей конфету. Надя запихивает “Трюфель” в рот, причмокивает - вкусно и тянется к отцу: изо рта в рот передает оставшийся кусочек. Очень трогательно.

          А Иван заходится кашлем. Из дырки на его шее, спрятанной под несвежей тряпицей, свист и клекот. “Это меня менты в прошлом году палкой по горлу ударили, - объясняет Иван. - Операцию потом пережил. А чтоб дырку убрать, еще одна операция нужна. Но на это денег у меня нет”.

          “Иван, судьбу не клянешь, что так сложилась?” - “А зачем, если так на роду писано. Значит, так надо. Даже имя каждому человеку не зря дается”.

          Он и на мать не в обиде. Ну, родился безногим, ну, не смогла вырастить как надо - с малолетства по тюрьмам пошел. В общей сложности - 20 лет за решеткой. Зато после последнего возвращения прибился он к такой же горемыке, молодой девахе, - и получилась Надя. Значит, так надо было.

          Что остался он с Надей один, тоже не жалеет. Со злостью вспоминает лишь, как, выбравшись год назад из больницы, забирал дочку у непутевой мамаши - голодную, грязную, с чесоткой и с сотрясением мозга.

          Сегодня Надя - чистенькая, аккуратно одетая, здоровая. “Мы все прививки делаем в поликлинике на Бестужева, - говорит Иван. - По месту жительства. Я раньше в подвале на Эгершельде жил. Сейчас тоже в подвале, только уже на Светланской, где цирк. Где купаю ребенка? А зачем ее купать - через 40 дней грязь сама отваливается, - шутит Иван. Но на всякий случай дает пояснение: - В подвале же вода и горячая и холодная есть. И моемся, и стираемся. Детские вещи постирать - 15 минут, и готово. Да не волнуйся ты так, и еду я ей варю, и суп, и кашу могу. А еще она каждый день 300 граммов колбасы ест и два банана”.

          Надя в это время дула кефир из пачки. “Сколько ей лет?” - “Три года, три месяца”, - вмиг отвечает Иван. - “Так и будет с вами вечно на улице сидеть?” - “Нет, я отдам ее в детский сад потом. Лет в пять. И в школу она пойдет. И в институт. Юристом она у меня будет”. - “Где деньги на учебу возьмете?” - “Не дурак же я, кое-что откладываю на будущее”.

          И еще одна заветная мечта у Ивана: вот дал бы ему кто 50 тысяч долларов, махнули бы они с Надей куда-нибудь на запад, купили бы дом в деревне, завел бы Иван свиней, кур, огородик насадил и зажил бы по-человечески. И чтоб никакого тебе мелькания людей перед глазами и этих уже вот где засевших звуков - ссыпаемых в плошку монет и оскорбительных, злых слов...…

          “Иван, а Иван, - снова вторгаюсь я, - а водку-то как, часто пьешь?” - “Пью. Я и сейчас пьян, - щурит он глаз. - Что, не видно? Пить тоже надо уметь. А почему пью? Так легче. И здесь сидеть, и вообще - жить”.

          Подбежала к Ивану перемазанная кефиром Надя, обхватила руками, пролепетала: папа, папа… И дальше, вприпрыжку - по кругу, очерченному бордюром. Она, безусловно, счастлива...…

          И ей абсолютно все равно, что сегодня День защиты детей и кто-то от чего-то и кого-то должен ее защищать. Она не знает, что такое государство и как оно заботится о детях. Она не слышала про нашу Конституцию с ее правом на труд, отдых и жилье. В подвалах, где она живет с самого рождения, нет телевизора, радио и газет. И вообще почти ничего нет.

          Есть только бородатый безногий мужик и его Надежда. Сбудется ли?