Лоскутное одеяло для Пьеро

«Многое я помню ясно и отчетливо, но многое стерлось в памяти. Что же осталось? Лоскутки… Маленькие разноцветные лоскутки… Обрывки, клочки минувшего, обрезки и остатки. Ну что ж. Ведь из лоскутков можно сшить, например, одеяло. Или даже ковер! Правда, он будет пестрым, но и вся жизнь моя была пестра. Приукрашать и облагораживать прошлое, подгонять то, что сберегла память, под сегодняшние, уже зрелые взгляды и понятия мне не хочется. Эта книга даже не мемуары. Это сильно потрепанная записная книжка, найденная на самом дне сундука памяти, добрая половина страниц которой вырвана или унесена ветрами времени».

3 сент. 2004 Электронная версия газеты "Владивосток" №1616 от 3 сент. 2004

Александр Вертинский. «Дорогой длинною». Издательство «Астрель».

«Многое я помню ясно и отчетливо, но многое стерлось в памяти. Что же осталось? Лоскутки… Маленькие разноцветные лоскутки… Обрывки, клочки минувшего, обрезки и остатки. Ну что ж. Ведь из лоскутков можно сшить, например, одеяло. Или даже ковер! Правда, он будет пестрым, но и вся жизнь моя была пестра. Приукрашать и облагораживать прошлое, подгонять то, что сберегла память, под сегодняшние, уже зрелые взгляды и понятия мне не хочется. Эта книга даже не мемуары. Это сильно потрепанная записная книжка, найденная на самом дне сундука памяти, добрая половина страниц которой вырвана или унесена ветрами времени».

Интересно иногда поворачивается судьба книги. Лоцману не раз и не два приходилось видеть, как автор, тщившийся историей своей жизни показать историю целого поколения, а то и - бери выше - всей страны, в итоге выдавал на-гора набор банальностей и никому не интересных фактов из разряда «о том, о сем». А вот Александру Вертинскому, так искренне предупредившему читателей о том, что именно они найдут, раскрыв книгу его воспоминаний, удалось обратное. Его жизнь, поданная - как и обещал автор - без утаек и прикрас, стала словно иллюстрацией к судьбам сотен и сотен россиян, рожденных в года глухие, как писал Блок, снесенных лихими ветрами революции и гражданской войны в эмиграцию.

Главы, посвященные стоянию белой армии в Галлиполи, нельзя читать без сильнейшего душевного волнения. Вряд ли автор намеренно ставил своей целью выжимать сочувствие из читателя (тем более что писались мемуары во времена советские, когда сочувствие белому движению не поощрялось тем более), однако передать атмосферу нищеты, безнадежности, существования слабого и смутного, прозябания в ожидании возвращения (которое, как становится ясно, далеко не всегда приносило счастье вернувшимся в Россию) Александру Вертинскому удалось как нельзя лучше.

На чужбине он мечтал о родине. А на родине его творчество, его стихи и песни - как же это типично для советской машины перемалывания неординарных людей! - оказались официально никому не нужными. Его жизненный путь с самого раннего детства отнюдь не был усыпан розовыми лепестками. Нет, он ступал по шипам от роз, но шел вперед упрямо и не жалуясь, иногда позволяя себе минуту слабости, но тем не менее не скатываясь в причитания и рыдания. Письма к жене, дочкам, друзьям, включенные составителями в книгу, это подтверждают. Концерты, концерты, концерты - и не потому, что хочется аплодисментов, а потому, что нужно кормить семью.

Но удивительно! Прошли годы, а его стихи по-прежнему тревожат душу (и еще раз огромное спасибо составителям, включившим в книгу стихи и тексты песен Александра Вертинского. Собственно, этот том вполне можно назвать собранием сочинений), заставляя эту тонкую субстанцию жить. Рваться. Искать. Любить. А разве не это доказывает гениальность творца? Грустного Пьеро российской музыки…