Как вы думаете, будет ли эффективна нынешняя борьба с суррогатом алкоголя в Приморье?

Электронные версии
Исторический клуб

«И скажу им: «Сукины дети...»

Антон Палыч-то парень был не промах!
«И скажу им: «Сукины дети...»
Антон Палыч-то парень был не промах! Знаменитому путешествию Чехова на восток Российской империи посвящено множество исследований – научных, литературных, общественно- политических. Казалось бы, все изучено, выявлено, обнародовано. Между тем есть в долгом многомесячном пути писателя- подвижника один аспект, который многие годы упорно замалчивался – так называемый женский вопрос. Отношение великого классика к слабому полу красной нитью проходит сквозь все его творчество (впрочем, только ли сквозь творчество?), и даже в младые годы, когда юный Антоша еще и не помышлял о литературе, сия проблема очень даже его занимала. Табу на икону В нашем представлении Чехов этакий отощавший, страдающий чахоткой господин, весь из себя скромник, интеллигент­очкарик. Между тем это был красивый, рослый, до своего заболевания чахоткой пышущий здоровьем мужик ростом 186 см, пользовавшийся неизменным успехом у женщин. Его любвеобильность, казалось, не знала границ. Некоторые особо настойчивые поклонницы вели – иногда даже по несколько лет – «охоту» на Чехова, стремясь женить его на себе. Вроде литераторши Елены Шавриной, которая сумела вынудить донельзя занятого писателя вести обширную переписку (до наших дней дошло более двухсот (!) писем. – Прим. авт.) на предмет «охмурения», но все было тщетно. Антон Павлович, конечно, не возражал против знаков внимания, охотно отвечал взаимностью, но… Следовал, как бы поточнее выразиться, раз и навсегда принятому еще в юношестве правилу: всех женщин любить невозможно, но к этому надо стремиться… Представляю, какой гвалт поднимется при чтении сих строк: «Как смеете покушаться на целомудренный, непорочный лик гения?» Но что прикажете делать, если так было?.. Более века длился запрет на знакомство с «потаенной» жизнью мэтра российской словесности. В дореволюционное время причины «умолчания» объяснялись просто: живы были близкие, родственники, знакомые, в том числе и женщины. В советскую же эпоху был уже иной подтекст: нельзя бросать даже малейшую тень на иконописный образ «обличителя ненавистного царизма». И только в последние годы картина стала проясняться. Особенно после недавнего выхода в свет 35-томного полного собрания сочинений и писем, в котором впервые без купюр и изъятий представлено все эпистолярное наследие классика. В советское время тоже издавались вроде бы «полные» собрания, но внимательный читатель то и дело натыкался на строки, обрывавшиеся длинными многоточиями. Комментарии не объясняли причины режущей глаз пунктуации. Специалисты, готовившие собрания, конечно, были в курсе – имели ведь доступ к первоисточникам. Массовому же читателю Антон Павлович представал в этаком пуритански¬ханжеском и насквозь положительном одеянии… Пускаясь в 1890 году в дальнее и рискованное восточное предприятие, Чехов помимо обширной программы изучения каторжных проблем, исследований социологического характера (хотя, заметим, этой науки как таковой в то время еще не было) не забывал и свою «одну, но пламенную страсть». Тем более что дальняя дорога сулила заманчивые знакомства с восточными женщинами, коих прежде в его коллекции как будто не наблюдалось. «Женщина жестка на ощупь…» Путь был долог, дорога невероятно тяжелой. Железной дороги в Сибири еще не было, пришлось трястись по трактам на лошадях. Так что смог Чехов по-настоящему осмотреться только в Томске. Этот город, по тогдашним меркам достаточно большой и современный, оставил у писателя самые тягостные впечатления. «Живется им скучно, – читаем в путевых заметках «По Сибири». – Местная интеллигенция, мыслящая и немыслящая, от утра до ночи пьет водку, пьет неизящно, грубо и глупо, не зная меры и не пьянея… Женщина здесь так же скучна, как сибирская природа; она не колоритна, холодна, не умеет одеваться, не поет, не смеется, не миловидна и, как выразился один старожил в разговоре со мной: «жестка на ощупь»… Если не считать плохих трактиров, семейных бань и многочисленных домов терпимости, явных и тайных, до которых такой охотник сибирский человек, то в городах нет никаких развлечений… Выпьют вдвоем бутылки две водки и полдюжины пива, и потом обычный вопрос: «А не поехать ли нам туда?», то есть в дом терпимости…» Чехову в этом отношении было проще. Как писатель, он уже пользовался известностью даже в захолустье, а посему, куда бы ни явился, повсюду ему спешили засвидетельствовать почтение. Даже в таком деликатном вопросе. В Томске, например, вызвался познакомить с фирмами досуга сам полицмейстер, который охотно выступал не только в качестве гида, но и знакомил с клиентурой. «Вернулись из домов терпимости, – занес в дневник писатель, – противно. Два часа ночи». Между тем обескураживающий выпад по адресу сибирских дам имел совершенно неожиданные последствия, связанные в дальнейшем… с Владивостоком. Да­да, с нашенским достославным градом, но об этом ниже. Был и в раю, и в аду Зато в следующем большом городе Благовещенске грех было обижаться. В письме к издателю Алексею Суворину, своему близкому другу и поверенному в самые сокровенные тайны, в том числе и интимные, Чехов на все лады смакует визит в местный бордель: «Когда из любопытства употребляешь японку, то начинаешь понимать Скальковского (автора изданного в 1886 г. и весьма нашумевшего исследования «О женщинах, мысли старые и новые». – Прим. авт.), который, говорят, снялся на одной карточке с какой­то японской б… В деле выказывает мастерство изумительное…» Далее наступила суровая проза – каторжный Сахалин. Как врач, Антон Павлович не мог не понимать, что островной контингент менее всего годен к расширению контактов на любовном фронте. Не оправдались расчеты и на Владивосток, в который он перебрался с острова в октябре 1890 года на теплоходе Доброфлота «Петербург». И не столько по причине кратковременного пребывания и загруженности исследовательской работой в избе¬читальне градоначальника Маковского, сколько из-за грозящей холеры – дальнейший путь в Россию вокруг света пароход вынужден был совершать под желтым карантинным флагом. И только на Цейлоне, куда для пополнения запасов угля и воды был разрешен заход теплохода, копившаяся многие месяцы энергия получила долгожданный выход. Да еще какой! Чехов, конечно, не упустил случая познакомиться, насколько это было возможно, с диковинной заморской страной – посетил древнюю ланкийскую столицу Канди, где осмотрел знаменитый храм Шри Далада Малигава, в котором хранится зуб Будды, извлеченный, по преданию, из золы его погребального костра. Однако в служебном отчете своему кредитору Суворину, финансировавшему кругосветное путешествие, Чехов сделал упор на достопримечательности несколько иного свойства: «Цейлон — место, где был рай. Здесь в раю я сделал больше 100 верст по железной дороге и по самое горло насытился пальмовыми лесами и бронзовыми женщинами. Когда у меня будут дети, то я не без гордости скажу им: «Сукины дети, я на своем веку имел сношение с черноглазой индуской… и где же? в кокосовом лесу, в лунную ночь…» Воистину «умри, Денис, лучше не скажешь!». А уже по возвращении в Москву в не менее восторженных тонах изливался приятелю¬литератору Ивану Леонтьеву (Щеглову): «Доволен по самое горло, сыт и очарован до такой степени, что ничего больше не хочу и не обиделся бы, если бы трахнул меня паралич или унесла на тот свет дизентерия. — Могу сказать: пожил! Будет с меня. Я был и в аду, каким представляется Сахалин, и в раю, т. е. на острове Цейлоне». Даром что классик Эпистолярные откровения, повторимся, целые десятилетия были под спудом, о них знали только специалисты, да и то не все. Но вот о сибирской «женщине на ощупь» стало известно сразу. Спустя год после возвращения Чехов издает путевые заметки «По Сибири», в которых и значился злополучный пассаж. Он вызвал, как это ни странно, неописуемый гнев очень даже неблизкой от Сибири приморской общественности. На страницах тогдашней газеты «Владивосток» появился стихотворный фельетон, в котором в чем только не обвиняли писателя. Главный упрек – как он посмел так оскорбительно отозваться о прекрасных сибирских дамах?.. Ну точь-в­точь, как спустя 120 лет поборники нравственности и морали с таким же пафосом набросятся на Михаила Задорнова. Вот уж действительно ничто не ново под луной! Чехов, конечно, был в курсе «гласа общественности» – в то время переписывался с Обществом изучения Амурского края, прислал во Владивосток экземпляр книги «Остров Сахалин» с дарственной надписью, консультировался у местных краеведов по ряду вопросов. Мог его просветить и знакомый по Сахалину врач Борис Перлин. Вернемся, однако, к цейлонскому пассажу. «Когда будут дети…» – увы, у Чехова они так и не появились. Иногда приходится читать, что жизнь «потребителя» и «сердцееда» вполне устраивала маститого писателя, не испытывавшего, повторяем, недостатка в женском внимании. Но это далеко не так. Тщательное прочтение всего теперь уже в полном объеме доступного эпистолярного наследия показывает, что во всех этих, несомненно, эпатирующих сексуальных откровениях между строк – ирония, тоска, глубокая неудовлетворенность. Тайное открылось лишь однажды – самому близкому человеку Алексею Суворину. Весной 1895 года Чехов ему напишет: «Извольте, я женюсь, если Вы хотите этого. Но мои условия: всё должно быть, как было до этого, то есть она должна жить в Москве, а я в деревне, и я буду к ней ездить. Счастье же, которое продолжается изо дня в день, от утра до утра, – я не выдержу… Я обещаю быть великолепным мужем, но дайте мне такую жену, которая, как луна, являлась бы на моем небе не каждый день…» Гениально! Чехов был хорошо знаком с Львом Толстым. В женском вопросе они были удивительно похожи друг на друга. Лев Николаевич так же не пропускал ни одной юбки и так же был подчеркнуто и бесцеремонно скептичен (почитайте у Горького: «Когда в гроб буду ложиться, – сверкнул глазами Толстой, – я такое о них скажу!»), но… С небольшой только поправкой. У Чехова личная жизнь не сложилась, хотя и женился все­таки. В то время как у Льва Николаевича на зависть всему писательскому сообществу, в том числе, наверное, и Антону Павловичу, все обстояло как нельзя лучше: семья, дети, верная, заботливая жена Софья Андреевна… Может, в том и кроется весь это скепсис и демонстративно «потребительский» взгляд на противоположный пол, что не встретилась на пути Чехова своя Софья Андреевна?

Автор : Владимир КОНОПЛИЦКИЙ

comments powered by Disqus
В этом номере:
Букет собрать - не речь толкать
Букет собрать - не речь толкать

Мастеря цветочные композиции, ВИП-гости газеты «Владивосток» думали про весну, женщин и любовь

Как у взрослых, только лучше
Как у взрослых, только лучше

Подведены итоги детского конкурса красоты «Приморская принцесса»

Имя Владивостока появилось на аллее городов воинской славы
Имя Владивостока появилось на аллее городов воинской славы

В Москве у Кремлевской стены в Александровском саду появились имена новых городов воинской славы. Среди них есть и надпись «Владивосток»

Арабский бунт отозвался в Приморье. Ураном

Из-за нестабильности на Ближнем Востоке Япония намерена ввозить в страну казахстанский уран через порты Приморья, сообщает ИТАР-ТАСС

С чего начинается весна для мужчин?

В музейно-выставочном центре музея имени Арсеньева (на улице Петра Великого, 6) открылась выставка художественной фотографии «Приморская весна»

Последние номера