Как вы думаете, будет ли эффективна нынешняя борьба с суррогатом алкоголя в Приморье?

Электронные версии
Исторический клуб

Владивосток. Абрекская. Пригорок...

И вне России уроженец нашего города Иван Елагин оставался русским поэтом
Владивосток. Абрекская. Пригорок...
И вне России уроженец нашего города Иван Елагин оставался русским поэтом Имя Ивана Елагина, крупнейшего поэта второй волны русской эмиграции, нашего земляка- дальневосточника, сегодня известно всему миру: во многих странах издаются тысячными тиражами его книги. После долгих лет забвения он вернулся в Россию: более 10 лет назад благодаря крупнейшему специалисту по истории литературного зарубежья Евгению Витковскому в одном из московских издательств вышел двухтомник, сразу ставший библиографической редкостью (могу судить по собственному опыту: стать обладателем редкостного собрания удалось благодаря только лишь содействию самого Евгения Владимировича. – Прим. авт.). Судьбе угодно было подвергнуть будущего классика таким испытаниям, которых с лихвой хватит не на один десяток жизней… Предки талантливые, но уж очень беспокойные Родился Иван Елагин во Владивостоке. По метрике совсем не Иван и тем более не Елагин, а Зангвильд Матвеев. История рождения столь необычного имени, а затем и превращения в Елагина сродни настоящему детективу. Его отец Венедикт Матвеев, вступивший на поэтическую стезю под псевдонимом Март, принадлежал к знаменитому дальневосточному литературному племени Матвеевых. Подобно отцу своему, одному из первых летописцев Владивостока Николаю Петровичу Матвееву­Амурскому, «баловался» пером и к двадцати годам слыл уже известным футуристом, был замечен одним из столпов российского поэтического авангарда Давидом Бурлюком и им же увековечен. «Творчество Марта отмечено неустанностью борения против провинциального покоя», – отмечал Бурлюк вскоре после отъезда из Владивостока в Америку. В жизни это был весельчак, балагур, любил шумные компании, запросто находил язык с простым людом. Нередко оказывался в центре всевозможных разборок типа «ты меня уважаешь?». Однажды в Москве в компании Сергея Есенина, обмотав руку матросским ремнем с бляхой, чуть было не набросился на какого¬то литературного господина – еле удержали. Наконец, пользовался успехом у слабого пола. Это решило многое, но это и сгубило. Мятежная натура требовала выхода, и он подался в Петроград. Наведался в столицу к своему крестному, знаменитому каторжанину, общественному деятелю и толстовцу Ивану Ювачеву. Время, однако, было лихое, военное, и его забрили в армию. Но и тут неугомонная натура «взбрыкнулась». Возник конфликт с унтер­офицером, которого он пырнул – якобы случайно – штыком. Дабы избежать военно¬полевого суда, инициировал сумасшествие, был заключен в психлечебницу, где в него по уши втрескалась юная сестра милосердия Сима Лесохина – дочь состоятельного лесопромышленника­еврея, по другим сведениям – врача. По выписке сумела перевести к себе в дом. Такая проза жизни менее всего устраивала мятежного дальневосточника. Улучив момент, он «по-английски» предпочел ретироваться. Искренне полагая, что возврата к прошлому, тем более к навязчивой опекунше, нет. Не знал бунтарь­футурист, что простушка­сестричка однажды, когда он храпел после подвигов богатырским сном, отыскала в вещмешке паспорт и списала адрес. …Однажды в дом Матвеевых на Абрекской, 9 (в середине 60¬х годов прошлого века это крепкое двухэтажное кирпичное здание в районе бывшей Матросской слободки еще стояло, но потом под сурдинку проекта «Большой Владивосток» его снесли. – Прим. авт.) робко постучали. Если бы Венедикту сказали, что вновь началась Русско­японская война, то он, наверное, удивился бы меньше – на пороге стояла Сима Лесохина. Вышедшая вслед за сыном мать Мария Даниловна, увидев заметно округлившийся живот гостьи, сразу все поняла. И хотя в адрес сына метала громы и молнии, Симу приняла приветливо, тут же распорядилась выделить молодым комнату. Спустя три месяца – 1 декабря 1918 года родился мальчик, которого по настоянию родителей назвали Зангвильдом. Не будем вдаваться в причины, подвигшие дать новорожденному такое имя – даже специалисты по Елагину до сих пор не пришли к единому мнению. В большой и шумной семье искренне радовались появлению еще одного Матвеева. Никто и помыслить не мог, что этот хиловатый и – не в пример остальным представителям семейства – тихий, задумчивый мальчик станет великим поэтом и затмит всю многочисленную матвеевскую литературную плеяду. Неожиданно свалившиеся обязанности отца менее всего трогали Венедикта Николаевича. Он по¬прежнему вел, мягко говоря, независимый образ жизни. И не только по части литературы. Это обижало Симу, нередко доводило до слез. Однажды, когда муж в очередной раз «выписал» себе вольную, на ее имя пришла телеграмма: «Ваш муж убит». Кто и зачем так жестоко пошутил – неизвестно. Но послание имело роковые последствия для всех – Венедикта, Залика (так близкие звали мальчика), но более всего – для Симы. Она тронулась умом и, в конце концов, оказалась в той самой лечебнице, в которой когда­то встретила своего суженого, но на этот раз, увы, в качестве пациентки. Погибла в блокадном Ленинграде в 42-м… Разлетелись по белу свету… Венедикт перебрался на запад, завел новую семью. Но тех тормозов, которые были в прежней жизни и которые более или менее сдерживали его благодаря Симе, уже не было. Переезды из города в город, постоянные стычки с собратьями по перу, скандалы, повышенное внимание со стороны органов, высылки и логический конец – арест в 37-м году и стандартное обвинение в шпионаже в пользу Японии. Ничего другого, разумеется, у жителя Приморья быть не могло – кому же как не им шпионить для соседей­японцев? Скорый закрытый суд, расстрел… Так Зангвильд в 19 лет остался совсем один. С родственниками, к тому времени разбросанными по всей стране и даже по заграницам, связи не было никакой. Будущему поэту пришлось хлебнуть горя сполна. Два года в Киеве под немецкой оккупацией – запросто мог загреметь в Бабий Яр по национальному признаку. После ухода на Запад в течение нескольких лет мыкался в лагере для перемещенных лиц, где дамокловым мечом висела угроза репатриации: могли в любой момент – в соответствии с ялтинскими договоренностями стран­союзников – выдать Советскому Союзу. А там за сотрудничество с оккупантами (работал при немцах санитаром в роддоме) ожидал в лучшем случае лагерный срок. Здесь он и взялся по¬настоящему за перо. Хотя первые опыты – правда, скорее ученические – относятся еще к довоенному, киевскому времени. Тогда же и появился псевдоним Иван Елагин – по ассоциации, как он сам объяснял впоследствии, с елагинским мостом в Питере. Затем последовали годы нищеты и прозябания в Америке («А там глядишь – пройдет еще дней шесть – / И у меня работа есть: / Я мою пол в каком­то ресторане…»), пока не выбился в люди: выучился и получил престижное место преподавателя в Питсбургском университете… Но придет это материальное и социальное благополучие очень и очень нескоро. Все эти годы – и в дни безысходности, и в дни признания – его неотступно преследуют мысли о потерянной России и своей малой родине – Приморье. Мысли эти «рассыпаны» по всему его творчеству. В этом отношении Елагин – уникальное явление, он не похож на многих других поэтов­эмигрантов – озлобленных, желчных, поливающих по случаю, а чаще всего и без оного свою бывшую Родину. Елагин – другой. Родина для него – одно, а режим – совсем другое. Пожалуй, наиболее ярко это прослеживается в ставшей почти хрестоматийной и можно даже сказать программной поэме «Личное дело»: Уроженец владивостоцкий! Такому не отвертеться От полуголодного детства В стране, где Ленин и Троцкий. Уроженец Владивостока! Такому с самого детства От Пушкина и от Блока Уже никуда не деться! Родившемуся в Приморье, Тебе на роду написано Истинно русское горе – Горькая русская истина!... В своем родном городе Залик прожил немногим более трех лет. Казалось, что может запомнить ребенок? Представим так: Абрекская. Пригорок. Сметает ветр осеннюю труху. Ах, почему так мил мне и так дорог Домишко, выстроенный наверху? В нем каждый камень выложен был дедом. Он с давних пор принадлежал отцу. Открытый настежь всем ветрам и бедам И нищете, как верному жильцу. Что помню я? Те впечатленья давни, – И все, что память наскрести могла, Так это шум от падающей ставни И вдребезги разбитого стекла. Да вот еще отчетливы доселе Стихами испещренные шелка. Как будто бы вчера они висели, Причудливо стекая с потолка. Воспоминанья пятнами из глуби: То пропадут, то вымелькнут еще. А вот отец в заиндевелой шубе С огромной елкою через плечо… Как-то и вовсе шокировал интернационально настроенных собратьев по перу (таковых в эмиграции, увы, большинство), написав по случаю памятной годовщины погибшего русского офицера и талантливого поэта Ивана Савина: «В творчестве поэта «высокий гнев (…) сочетался с высокой жертвенностью. Умереть за Россию, за ее честь – к этому призывала его поэзия». Он Родине был верен до конца В поэтических образах Елагина то и дело оживает вся кочевая жизнь по стране Советов, которую он вел, пока был жив отец: «Ты видишь тракт? По нем когда­то с юга Татары приходили на Москву». Я слушаю и жмурюсь от испуга, К отцовскому прижавшись рукаву… Я все не спал. Все слышал крик татарский. Там шла орда, повозки волоча. А месяц плащ брильянтовый по-царски Дарил земле со своего плеча… Отцу посвящены многие стихи, даже поэмы. По всему чувствуется, что этот пусть и талантливый, но в общем­то непутевый и бестолковый человек оказал, как это ни покажется странным, большое позитивное влияние на сына. Наверное, тем, что передал, а точнее, завещал любовь в родной земле. Однажды Ивану Елагину, уже достигшему известности и глубоко почитаемому в литературном мире, один из близких людей неосторожно заметит, что тот родился «под счастливой звездой». Незамедлительно последовал ответ – меткий и, как все елагинское, неотразимый: Ты сказал мне, что я под счастливой родился звездой, Что судьба набросала на стол мне богатые яства, Что я вытянул жребий удачный и славный... Постой – Я родился под красно-зловещей звездой государства! Я родился под острым присмотром начальственных глаз, Я родился под стук озабоченно-скучной печати. По России катился бессмертного «яблочка» пляс, А в такие эпохи рождаются люди некстати… Лейтмотив его творчества, особенно в последние годы, – чтобы созданное им стало достоянием родного Отечества. Неважно, в каком объеме – большом, малом, но чтобы непременно на родине услышали его голос и знали, что даже на чужбине он остается русским: Я живу в чужом краю, Но уже годами Я домой передаю Свертки со стихами. А в стихах мое тепло И души кусочки, Я надеюсь, что дошло Хоть четыре строчки… В последние годы Елагин заболевает тяжелой, неизлечимой болезнью. Уже на смертном одре, практически приговоренный недугом, он берется за перо. И пишет последний стих – о России, о его любимом писателе – Гоголе. До последнего вздоха – а скончался Елагин в 1987 году – он остается русским. Поэт­эмигрант Алексей Грызов, более известный в литературе под псевдонимом Ачаир, однажды напишет: Не сломала судьба нас, не выгнула, Хоть пригнула до самой земли. И за то, что нас Родина выгнала, Мы по свету ее разнесли… С полным основанием эти слова можно отнести и к Ивану Елагину.

Автор : Владимир КОНОПЛИЦКИЙ

comments powered by Disqus
В этом номере:
Айда на блины к теще и на площадь!
Айда на блины к теще и на площадь!

Владивостокцам предлагается биться подушками, тягать грузовики, лазить на столб и объедаться символом праздника

Март в Приморье будет обычным
Март в Приморье будет обычным

По предварительному прогнозу синоптиков Примгидромета, март в Приморском крае ожидается близким к климатической норме по температурному фону, а по количеству осадков – немного ниже нормы

Весна. Пора готовиться к летнему отдыху детей

В администрации Владивостока состоялось заседание городской трехсторонней комиссии по регулированию социально- трудовых отношений. Заседание вела председатель комиссии, заместитель главы администрации Владивостока Елена Щеголева

У Владивостока появился новый неформальный гимн
У Владивостока появился новый неформальный гимн

У Приморской столицы появился новый неформальный гимн. Это песня о городе, который получил новый статус – города воинской славы

Дети нарисовали ипотеку
Дети нарисовали ипотеку

Во Владивостоке, в развлекательном центре «Остров сокровищ», состоялось награждение победителей конкурса детских рисунков «Любимое место в моей квартире». Напомним, что по условиям конкурса дети должны были нарисовать свое любимое место в квартире, а родители – приложить к художественной работе фотографию этого значимого для ребенка уголка

Последние номера