Вдохновляет ли вас весна на творчество, дает энергию, силы и новые идеи?

Электронные версии
Культура, история

Как молоды мы были...

Откровенно предупредив о дурной наследственности, я выпил меньше всех, граммов двести пятьдесят за вечер, но тоже был растроган до слез и счастлив своей принадлежностью к лучшей части человечества - офицерскому товариществу - и во всем мире, на всей земле самыми близкими людьми мне казались эти четверо офицеров, с которыми в одной палатке я провел около двух недель.

(Окончание. Начало в номерах за 9, 10, 11, 16, 17, 18 августа)

Откровенно предупредив о дурной наследственности, я выпил меньше всех, граммов двести пятьдесят за вечер, но тоже был растроган до слез и счастлив своей принадлежностью к лучшей части человечества - офицерскому товариществу - и во всем мире, на всей земле самыми близкими людьми мне казались эти четверо офицеров, с которыми в одной палатке я провел около двух недель. В радостном обалдении я повторял про себя высказанное по поводу моего назначения старшим из нас, майором Карюкиным, замечательное в своей истинности и простоте суждение: "Владивосток - это вам не Чукотка, не Мухосранск и даже не Чухлома!" - и от умиления все во мне пело и приплясывало. Помнится, я с кем-то обнимался, а Венедикт обслюнявил мне щеку и затылок, затем, ухватив сзади за плечо и, быть может, вообразив, что мы на сцене театра, или же, находясь уже в полной невменухе, называл Любкой, жарко дышал мне в ухо: "Любаня: Солнышко мое!.. Юбку сними: И трусы! Живо!.." - а затем уже в голос, с долгими выразительными паузами произносил руководительные, разные, в том числе и непонятные - заграничные или со скрытым смыслом - слова: "Ножки пошире: Па-аехали!.. Тэм-пера-менто выдай!.. манжетку!.. Голос!.. Оттяни на ось!.. Еще!.. Разочек!.. Пэз-дуто модерато!!! Массажец!.. Тики-так!.. По рубцу!.. Шире мах!.. Темпоритм!.. Держи манжетку!.. Осаживай!.. Люксовка!.. Форсаж!.. Волчок!.. Тэмпера-менто, сучка, тэмпера-менто!.. Голос!.. Манжетка!.. Подсос!.. Пэз-дуто модерато!!! Оттягивай!.. Тики-так! Форсаж!.. Крещендо, сучка, кре-щендо!!!" - и при этом, не обращая ни на кого внимания, левой рукой больно сжимал мне то мышцу левой груди, то ягодицу и в паузах между словами громко стонал двумя - вперемежку - голосами: своим и тонким, несомненно женским, причем стоило ему подать команду: "Голос!.." - как женщина заходилась сдавленными страстными стонами и рыданиями, бедняжка совершенно изнемогала, и получалось так пронзительно, так проникновенно, что в какое-то мгновение от жалости к ней мне стало не по себе.

Я понимал, что он - актер и это игра, бутафория, догадывался, что он, должно быть, показывает свою систему в действии. Офицеры, спьяна плохо соображая, что происходит, оживились только при слове "сучка" и обрадованно закричали: "Сучка!.. Сучка, бля!.." - ничуть не представляя, что роль сучки в этом эпизоде волею судеб отводилась мне. Я пытался улыбаться, хотя чувствовал себя весьма неловко - Венедикт все это выкрикивал, стонал, брызгал слюной и даже как бы от страсти скрипел зубами и рычал мне прямо в левое ухо, крепко ухватив меня правой рукой сзади за плечо, точнее, за основание шеи, а после возгласа "Мазочек!.." зачем-то провел указательным пальцем у меня под носом - будто сопли вытирал,  - что мне особенно не понравилось и показалось оскорбительным. Проявляя выдержку, я ждал, когда он угомонится, и, к моему облегчению, вскоре после выкрика: "Крещендо, сучка, крещендо!!!" - он наконец отпустил меня и отполз в сторону, - потянулся к чьей-то кружке, но водки там не оказалось, опять выжрали все до капельки, и, явно огорченный, он повалился на спальный мешок и, закрыв глаза, вроде задремал, однако творческая мысль в нем не спала, вдохновение бодрствовало, и спустя минуты, надумав, он начал бурно дышать и снова принялся издавать громкие натужные стоны. Затем, неожиданно привстав на колени, потребовал тишины, выражаясь его же словами, "сделал высокое лицо" и строгим, торжественно-пьяным голосом объявил: "Уильям Шекспир!.. "Зов любви, или: Утоление печали": Тр-р-рагический этюд: Испал-лняет: Вене-дикт: Ака-емова!!!" - какое-то время важно, значительно помолчал, и, с нежностью, взволнованно проговорив: "Любаня: Солнышко мое: Кысанька ненаглядная:" - он ухватил сзади за плечи шестипудового могучего сибиряка гвардии капитана Коняхина, перевоплощаясь, снова выдержал некоторую паузу и, свирепо вытаращив глаза, что, видимо, должно было выражать крайнее половое возбуждение, с перекошенным лицом и рыданиями в голосе, в жалобной отчаянной обреченности закричал ему в ухо: "С-сучка, держи п:у! Ка-а-ан-чаю!" - и в следующее мгновение заверещал как резаный, вероятно, изображая кульминацию, отчего даже на моих пьяных сопалаточников напал дрыгоножка, а Венедикт, помедля, повалился на бок будто в изнеможении, но еще долго постанывал, пока не отключился и не захрапел.

Всю сермяжно-глобальную философию столь эмоционально выкрикнутых Венедиктом четырех слов, выражающих для значительной части человечества основополагающую суть отношений мужчины и женщины - своего рода момент истины, - я тогда по молодости не понял и не оценил, впрочем, остался в убеждении, что Венедикт - актер-исполнитель, и нисколько не усомнился в авторстве Шекспира - эту фамилию я слышал не раз или где-то читал, хотя кому она конкретно принадлежит, в то время не представлял.

Я был в меру поддатый,  но не пьяный, свойственная молодости жажда познания заставила меня смотреть и слушать, ничего не упуская, и я намыслил и предположил, что темпоритм - это отдельный эпизод на сцене, а система перевоплощения - это правдивое откровенное воспроизведение жизни во всех ее проявлениях, в том числе и сугубо интимных. При такой очевидной абсолютной достоверности меня, помнится, озадачила резкая контрастность, некая полярная противоположность разных стадий в отношениях мужчины и женщины - начиналось все как бы за здравие, сугубо ласково и нежно: "Любаня: Солнышко мое!.. Кысанька моя ненаглядная:", а кончалось поистине за упокой - оскорбительной "сучкой" и другими грубыми и, более того, нецензурными выражениями. Такое хамство в обращении с женщиной - за что?! - понять было невозможно. Из рассказа сбитого над Вислой летчика, соседа по госпитальной палате в Костроме, я запомнил, что форсажем называется усиленная работа мотора при взлете, манжетка и подсос также относились к двигателям внутреннего сгорания, и я догадался или предположил, что эти сугубо технические термины в данном случае употреблялись с другим, скрытым смыслом. Значения же слов "крещендо", "тэмпераменто" и "пэздуто модерато" я в те годы еще не знал, но без особых раздумий посчитал, что это иностранные матерные ругательства, как были, например, в Германии "фике-фике", "шванц" или "фице", по-русски они звучали вполне пристойно и более того - интеллигентно (произнося такие заграничные слова, особенно в России, невольно ощущаешь себя человеком с высшим образованием), а по-немецки - отборная матерщина.

Венедикт Окаемов впечатлил меня в юности своей необычностью и показался артистом незаурядного дарования, самородком сцены и к тому же, безусловно, первопроходцем, великим преобразователем театра, еще в молодости жестоко обездоленным одним из сильных мира сего, режиссером Станиславским, судя по фамилии, поляком или евреем. Боевой офицер, начавший воевать на Волге, под Сталинградом и закончивший войну в Австрии, получивший кроме орденов пять ранений и тяжелую контузию, он давился слезами и плакал так искренне и так жалобно, что не жалеть его было невозможно. Разумеется, мы не могли не возмущаться, даже майор Карюкин, самый из нас степенный и немногословный, при упоминании фамилии Станиславского от негодования свирепо перекатывал желвак на загорелой мускулистой щеке и, помысля, тяжело выдавливал: "Ободрал, гад, парня!.. И систему, и ритмы спи...ил!.. Как липку ободрал!..". Сострадая, наверное, более других, я болезненно ощущал свое бессилие, переживал, что не в состоянии помочь восстановить справедливость. После двухнедельного пребывания в одной с Венедиктом палатке я, весьма далекий от мира искусства младший армейский офицер, командир роты автоматчиков, проникся пиететным, восторженным отношением к актерам, к этим наделенным искрой божьей лицедействующим чудикам или чудесникам - хоть и штатские, но для чего же шухарные, занятные мужики, позволяющие себе и вытворяющие то, что нормальному и в голову вовек не придет. У меня возникло убеждение, что именуемая трагическим этюдом и разыгранная Венедиктом с таким успехом сценка, вызвавшая приступ дрыгоножки у моих сопалаточников, наверняка была известной и популярной в театральной среде. Когда позднее я слышал по радио или читал о правительственных приемах в Москве, где среди других оказывались и деятели искусства, я сразу представлял себе, как там, при забутыливании на самом высоком кремлевском уровне, кто-либо из великих и знаменитых - Качалов, а может, Москвин или Козловский, вот уж истинные небожители! - поддав до стадии непосредственности или полной алкогольной невменухи, бегает по дворцовой зале, перевоплощаясь для исполнения известного шекспировского этюда "Зов любви, или Утоление печали", и затем, неожиданно ухватив сзади за шею какого-нибудь академика, генерала армии или даже маршала, громогласно кричит ему при всех: "Сучка, держи п:у! Кончаю!" - и, представив себе такое, находясь в отдаленном гарнизоне, за тысячи километров от столицы, обмирал от неловкости и стыда, от того чудовищного озорного, что там, возможно, происходило или по причине актерской вседозволенности могло происходить - в подобные минуты этот огромный миллионоликий мир, удивительный и с детства во многом непонятный, казался мне совершенно непостижимым. Запомнилось, что, когда я представлял себе знаменитых артистов на правительственных приемах в Кремле, они почему-то бегали там по роскошным дворцовым паркетам в одних подштанниках - в точно таких новеньких хлопчатобумажных кальсонах с матерчатыми завязками, какие выдавались офицерскому составу во время войны  и в первые послевоенные годы.

В памяти моей Венедикт Окаемов остался обаятельным озорником и выпивохой, человеком затейливым, заводным, с большими неумными фантазиями, не только по части Шекспира и системы Станиславского. Он тогда упорно высказывал намерение при первой возможности демобилизоваться, чтобы вернуться на сцену, и спустя годы и десятилетия, проглядывая в газетах статьи или заметки о театральных постановках, я всякий раз вспоминал и надеялся встретить его фамилию среди актеров или режиссеров, но не доводилось, и со временем я склонился к мысли, что он скорее всего спился и сгинул, как в конце сороковых годов в России спились и тихо, без огласки, ушли из жизни два с половиной или три миллиона бывших фронтовиков, искалеченных физически или с поврежденной психикой.

На другой день к  семнадцати ноль-ноль вместе с десятками офицеров я уже мок под дождем возле кригера, потом в крохотном купе у входа в вагон все тот же немолодой, отчужденно-строгий старшина, ткнув пальцем в раскрытую большую канцелярскую книгу, предложил мне расписаться в получении командировочного предписания; в тамбуре я заглянул в него, не веря своим глазам, в растерянности перечел еще раз, осмыслил окончательно и был без преувеличения тяжело контужен, хотя сознания ни на секунду не потерял.

"Аллес нормалес!.. Не дрейфь!.. Прорвемся!.. Одолели засуху - и сифилис одолеем!.." - по привычке, скорей всего машинально, подбадривал я самого себя, медленно и разбито, ватными поистине ногами спускаясь по ступенькам кригера, - даже в эту тяжелейшую минуту я не забыл о моральном обеспечении, о необходимости непрестанного поддержания боевого духа войск. Я не сломился, я держал удар и пытался держать лицо или физиономию, однако на душе у меня сделалась целая уборная - типовой табельный батальонный нужник по штату Наркомата обороны ноль семь дробь пятьсот восемьдесят шесть, без крыши, без удобств и даже без сидений, на двадцать очковых отверстий уставного диаметра - четверть метра, - прорубленных над выгребной ямой в доске сороковке:

Спустя минуты в полнейшей прострации я брел по шпалам, удрученно повторяя про себя уже совсем иное: "Недолго музыка играла, недолго фраер танцевал:", что наверняка соответствовало моему душевному состоянию и свидетельствовало о начальном осознании понесенного поражения.

Я был как оглушенный, как после наркоза в медсанбате или в госпитале, когда все вокруг будто в тумане, все плывет и слоится, и еще не можешь до конца осмыслить, что же произошло и что последует и будет с тобой дальше - вроде ты жив, а вот насколько невредим, - это еще бабушка надвое сказала и, как резонно рекомендовалось молоденьким взводным в известной офицерской рифмованной присказке: "Ты после боя, что живой, - не верь! Проверь, на месте ли конечности, и голову, и ..й проверь!..".

...Я очнулся от оглушающего гудка, стремительно прыгнул с путей под откос и, уже стоя внизу, разглядел в наступающих дождливых сумерках, как из кабины паровоза пожилой темнолицый машинист в черном замасленном ватнике что-то зло прокричал мне и погрозил кулаком. Мимо меня прогрохотал пассажирский поезд "Владивосток - Москва", на одном из вагонов я разглядел белый эмалированный трафарет "Для офицерского состава": Именно там, в одном из залитых светом, за белоснежными занавесками купе мне бы следовало сейчас находиться, если бы сбылась моя мечта об академии. Именно там, в мягком или купейном вагоне пребывали, направляясь в Москву, счастливчики, баловни судьбы, избранные офицеры и достойные их прекрасные нарядные женщины, обладавшие помимо безупречной анкеты внешней и внутренней благовоспитанностью, выраженной линией бедра, ладными стройными ногами: да и все остальное у них было устроено, надо полагать, несравненно лучше, чем у женщин, предназначенных судьбой и природой для штатских: Как не раз говорил мне бывший штабс-ротмистр двенадцатого гусарского полка капитан Арнаутов: "Жена офицера должна быть красивей и грациозней самой красивой кавалерийской лошади!.." - старик многажды подчеркивал значение так называемого экстерьера в оценке женщины: И пахло там, в купе, не махрой и нестираными портянками, как в палатках на Артиллерийской сопке, пахло не казарменной плотью - "там дух такой, что конь зачахнет!" - а хорошими папиросами и сигаретами и дорогой, наверняка заграничной, парфюмерией. Это был особый изысканный мир, элитарная часть офицерского сообщества, куда кадровики, а может, жизнь или Его Всемогущество Случай не захотели меня впустить.

В забытьи я прошел от станции километра полтора, волею судеб или же движимый подсознательным инстинктом, а может, профессиональной офицерской целеустремленностью, я брел в направлении Москвы, однако до нее, судя по цифре на придорожном указателе, оставалось еще девять тысяч триста один километр:

Я был ошарашен, раздавлен и оскорблен в своих лучших чувствах и, пожалуй, более всего тем, как чудовищно провел или заморочил меня однорукий, по виду обаятельно-добродушный, благоречивый подполковник, к которому в этот день меня, естественно, уже не пригласили, а если бы по моему требованию и допустили, то что бы я мог ему сказать?.. Что он запудрил мне мозги и при его участии жизнь в очередной раз жестоко и несправедливо поставила меня на четыре кости?.. Я прошел войну и был не фендриком, не желторотым Ванькой-взводным - осенью сорок пятого, в девятнадцатилетнем возрасте, я, разумеется, уже знал, "сколько будет от Ростова и до Рождества Христова", - вопрос, на который два года назад я не смог ответить майору Тундутову, - и  знал, что жизнь непредсказуема и беспощадна, особенно к неудачникам. Как не раз напевал старик Арнаутов: "Сегодня ты, а завтра я!.. Пусть неудачник плачет:". Однако ни плакать, ни жаловаться я, как офицер в законе, или, как тогда еще говорилось о лучших, прошедших войну боевых командирах, "офицер во славу русского оружия", не мог и не имел права, это было бы унизительно для моего достоинства. Осенью сорок пятого я ощущал себя тем, кем определил и поименовал меня в столь памятный субботний вечер двадцать шестого мая в поселке Левендорф провинции Бранденбург, километрах в ста северо-западнее Берлина, командир второго отдельного штурмового батальона, стальной военачальник ("Не выскочил сразу из окопа, замешкался, оступился - прими меж глаз девять грамм и не кашляй!"), легендарный подполковник Алексей Семенович Бочков, сказавший обо мне безапелляционно: "Штык!!! Русский боевой штык, выше которого ничего нет и быть не может!". И хотя приехал он тогда из Карловки - так именовали в то время Карлхорст - заметно поддатый и выпил за столом полтора водки и трофейного шнапса "Аквавит", отчего, естественно: (Я, разумеется, помнил, как в минуты отъезда Алексея Семеновича повело на женщин, буквально зациклило на физиологии и как, уже поместясь на роскошное заднее сиденье новенького трофейного темно-синего "Мерседеса-Бенца" и не без труда ворочая языком, он, словно мы с ним разговаривали не впервые, а были давно и близко знакомы, совсем по-товарищески доверительно советовал: "Ты эту: Наталью: через Житомир на Пензу!.. Ра-аком!.. Чтобы не выпендривалась и не строила из себя целку!.. Бери пониже - и ты: в Париже!.. На-а-амек ясен?.." - и как потом, должно быть, делясь жизненным опытом, видимо, на правах старшего по возрасту и по званию, наставлял меня и убежденно толковал совершенно непостижимое: "Была бы п:а человечья, а морда - хоть овечья!.. Рожу портянкой можно прикрыть!.. На-а-амек ясен?..". Я помнил, как, когда возвратился Володька Новиков с темной четырехгранной бутылкой немецкого "Медведелова" и баночками португальских сардин (подполковнику - для утренней опохмелки), тот, заподозрив Володьку в угодничестве и внезапно ожесточась, в ультимативной форме потребовал от нас "обеспечить плавками весь личный состав!" (об этом он озабоченно говорил и за столом), чтобы, когда придется купаться в Ла-Манше, мы "не позорили Россию своими мохнатыми жопами", и как затем отдал мне, стоявшему перед ним в полутьме у распахнутой дверцы машины по стойке "смирно" и обруганному им, обиженно державшемуся за моей спиной Володьке категорическое, нелепое и, по сути, абсурдное приказание, разумея годящуюся нам в матери госпитальную кастеляншу, добрую толстенную Матрену Павловну: "Вдуть тете Моте!.. По-офицерски!!! Чтобы потом полгода заглядывала, не остался ли там конец!.. Вдуть и доложить!.. Вы-пал-нять!!!")

С каким неуемным волнением и откровенной преданностью я доложил тогда в полутьме подполковнику, что лично у меня плавки есть и я готов хоть сейчас - могу купаться даже в Ла-Манше и ничем Россию не позорить: И как же в тот момент мне хотелось внести ясность и ради истины сообщить ему, что вообще-то у меня: не мохнатая: Я, безусловно, понимал, что в минуты отъезда Алексей Семенович находился в состоянии алкогольной невменухи, и тем не менее ничуть не сомневался, что в сказанном обо мне его устами глаголила истина. В те годы я был настолько высокого мнения о себе как об офицере в законе, что и в мыслях не допускал возможности проявления какой-либо слабости, и мне, в очередной раз жизнью или злым роком брошенному в кригере на ржавые гвозди, оставалось лишь одно - в молчании стойко выдерживать удар судьбы и стараться на людях держать лицо или хотя бы физиономию.

Позднее я не раз думал, почему с такой легкостью согласился и столь поспешно заявил, а вернее, закричал: "Так точно!!!", даже не поинтересовавшись, куда конкретно меня собираются назначить и где находится ГээСКа: Почему?.. Прежде всего потому, что однорукий подполковник разговаривал со мною по-хорошему, доброжелательно или даже дружелюбно. В отличие от других кадровиков в обеих половинах кригера он ни разу не повысил голос, не говорил ничего обидного, оскорбительного, не кричал: "Вы что - на базаре?!" или "Вам объяснили, а вы опять?!", не обзывал меня калекой, "мымозой" или "стюденткой" и не унижал предложением выписать со склада полпакета ваты и другие предметы женского туалета. Более того, он разговаривал со мной сугубо уважительно, дважды обращался по имени-отчеству, как, судя по рассказам, независимо от званий было принято в старом русском офицерстве, и я не мог себе представить, что столь доброжелательный боевой подполковник, потерявший в боях за Отечество правую руку, воспользуется моей недостаточной осведомленностью и кинет мне такую немыслимую подлянку.

ГээСКа, что я расшифровал как "гвардейский стрелковый корпус", подразумевая конкретный, дислоцированный тогда неподалеку от Владивостока, оказался вовсе не гвардейским, как я предположил, а "горно-стрелковым корпусом", что сокращенно тоже обозначалось ГээСКа, так что тут меня вроде и не вводили в заблуждение, я сам чудовищно обманулся. Единственное такого рода на Дальнем Востоке соединение, прибывшее месяца за два до того из Южной Германии, как раз в это время, в октябре сорок пятого, в связи с окончанием навигации тринадцатью крупнотоннажными пароходами - по четыре на каждую горно-стрелковую бригаду - поспешно перебрасывалось на Чукотку, куда и мне командировочным предписанием предлагалось немедленно убыть.

Насчет гвардейского корпуса я просчитался сам, однако подполковник вопреки кодексу чести русского офицерства намеренно обманывал меня. Свое согласие быть назначенным в злосчастный ГээСКа я высказал после того, как он заявил, что уже весной я могу написать рапорт и "с чувством выполненного долга" поехать в академию, хотя согласно недавнему сентябрьскому приказу наркома обороны номер шестьдесят один офицеру надлежало прослужить в отдаленной местности, в данном случае на Чукотке и, таким образом, только там выполнять свой долг не менее трех лет, и до истечения этого срока, сколько бы рапортов ни писалось, ни в какую академию я убыть не мог, и подполковник, безусловно, это знал.

Этот подполковник, к кому я ощутил такую симпатию, уважение и признательность, как позднее выяснилось, обманывал меня, стыдно сказать, даже в деталях, по мелочевке. Так, горно-стрелковая бригада, куда я попал, получив назначение на Чукотку, оказалась Краснознаменной, ордена Александра Невского, и корпус, в состав которого она входила, тоже имел на знамени два боевых ордена, а он, чтобы приукрасить, не раз говорил мне о прославленном "трижды орденоносном" соединении, прибавляя тем самым еще одну награду.

Собственно, как оказалось, назначение в гвардейский стрелковый корпус вблизи Владивостока я сам себе придумал или вообразил, точнее, после вежливых обманных слов подполковника проникся иллюзорной надеждой и ничуть не сомневался, хотя покойный дед, с четырех- или пятилетнего возраста воспитывая во мне недоверие к людям, в отсутствие бабушки как мужик мужику настойчиво внушал: "Надейся на печь и на мерина! Печь не уведут, а мерина не у...бут!" - в истинности и справедливости этих предупреждений мне довелось убеждаться впоследствии многократно.

Спустя десятилетия, в сотый, быть может, раз вспоминая и осмысливая происходившее в кригере при получении мною назначения, я вдруг осознал, что ведь и сам вел себя не лучшим образом: вопреки кодексу чести русского офицерства обманывал старших по должности и по званию, в частности, при заполнении анкеты скрыл отравление метиловым спиртом у себя в роте и последовавшее затем отстранение от занимаемой должности, а также прибавил себе два класса средней школы. Вообще-то получалось, что с одноруким подполковником мы как бы поквитались: он присочинил орден, а я - среднее образование, необходимое для поступления в академию. Только он соврал в разговоре, не оставив следов, да и свидетелей бы не нашлось, а я собственноручно нарисовал в анкете цифру "10", что было уже несомненным подлогом в официальном документе. Однако осознание собственной нечестности пришло ко мне уже в зрелом сорокалетнем возрасте, и за давностью случившегося ни раскаяния, ни угрызений совести я не ощутил.

Какое-то время в неодолимом смятении я неприкаянно ходил под мелким дождем по темным мокрым улицам в окрестностях вокзала. Состояние душевного расстройства и подавленности перемежалось короткими приступами самобичевания, и в такие минуты, шагая по лужам, я обзывал себя всякими нехорошими словами, из них самыми мягкими были крайне для меня оскорбительные: соплегон: соплегонишка: Я винил себя за недоумство, за неопытность, за неумение или неспособность достичь поставленной цели. Удивительно, но в тот ненастный вечер и спустя несколько часов я еще не осознавал, что Вселенная не перевернулась и ничего страшного не произошло, а просто жизнь подобно корыстной женщине всего-навсего в очередной раз вчинила мне - как выплюнула! - свой незыблемый принцип: "Твой коньяк - мои лимоны!..".

О возвращении в батальон офицерского резерва на Артиллерийскую сопку я не мог и помыслить. После вчерашнего шумного праздничного забутыливания с генеральской, без преувеличения, закуской что я  мог сказать и как бы объяснил соседям по палатке произошедшее?.. В лучшем случае они посчитали бы меня обалдуем или, как тогда еще говорилось, жертвой аборта.

Ночь я провел на станции, в зале ожидания офицерского состава на широченном облупленном подоконнике бок о бок с коренастым рыжеватым капитаном, летчиком, одетым в новенькую защитно-зеленоватую шинельку тонкого английского сукна. Он уже спал или дремал и, когда я присел рядом с ним, приоткрыв один глаз, посмотрел на меня и хмуро проговорил: "Пихота:" - мне отчетливо послышалось "и" вместо "е", а так как "пихать" и "пихаться" у нас в деревне, как и во многих местностях России, были глаголами определенного матерного значения, я, испытывая немалую обиду, довольно остро ощутил его недоброжелательность или пренебрежение и приготовился к дальнейшим проявлениям его неприязни и к себе лично, и к роду войск, который я представлял, однако ни словом, ни полувзглядом он меня больше не удостоил. Как и многие в те первые послевоенные месяцы, он еще не мог во сне выйти из боя, война для него по ночам продолжалась - он то и дело невыносимо скрипел зубами, стонал, дважды кому-то кричал: "Уткин, прикрывай!" - а под утро в отчаянии заорал: "Уходи, Уткин, уходи!!!" - и, с силой выкинув перед собой руки, чуть не сбросил меня с подоконника, а затем снова захрапел.

Пребывая в тяжелейшем душевном расстройстве, я почти не спал и мучился всю ночь, однако нравственный или духовный стержень офицера в законе был во мне крепок и непоколебим, и к утру я полностью осознал, что все делалось правильно: для усиления обороноспособности происходила массовая передислокация войск в северные отдаленные районы, и личные интересы следовало подчинять интересам государства. Будучи офицером, я, безусловно, являлся государственной собственностью, или, как еще говорилось в старой русской армии, казенным человеком, и если честью офицера в России испокон века являлась готовность в любую минуту отдать жизнь за Отечество, то главным моим жизненным предназначением в мирное время было беспрекословное выполнение воинского долга и приказов командования. Именно с этим убеждением туманным вечером одиннадцатого октября сорок пятого года в грязном и холодном грузовом трюме десятитысячника "Балхаш" - полученного по ленд-лизу транспорта типа "либерти", - на третьем, верхнем ярусе жестких, без какой-либо подстилки деревянных нар, с головой завернувшись в свою старенькую незабвенную шельму, ближе и роднее которой на всем необъятном пространстве от берегов Тихого океана и до самого Подмосковья у меня ничего и никого не было, и ощущая себя в этом огромном, недобром и непостижимом мире обманутым, безмерно одиноким и не нужным никому, кроме находившейся на моем иждивении бабушки и Отечества, я убыл из владивостокской бухты Золотой Рог для прохождения дальнейшей службы на крайний северо-восток Чукотки да и всей России, в район селения Уэлен, откуда, если верить справочнику, до ближайшей железнодорожной станции было шесть тысяч четыреста двадцать пять километров, а до Америки или, точнее, до Аляски - менее ста...

Публикация Р. А. Глушко

Необходимое послесловие от редакции "В"

...На этой печальной, щемящей ноте мы заканчиваем публикацию глав из неоконченного автобиографического романа Владимира Богомолова "Жизнь моя, иль ты приснилась мне?".  Возможно, если бы писателю довелось пожить чуть подольше, успеть завершить работу над рукописью, готовая вещь называлась бы как-то иначе. Но и куски незавершенного текста, готовые фрагменты которого мы публиковали на протяжении двух недель, потрясают своей мощью, отточенностью каждой фразы, принципиальной честностью писателя перед самим собой и читателем.

Кажется, он отчетливо предвидел, что наступит время, когда политика начнет заслонять память; что наступят годы, когда вместо того, чтобы уступить место горькой тишине, начнут трубить победные и пустозвонные фанфары. Кажется, он хотел успеть донести до нас правду обо всех ужасах и мерзостях войны:

Публикация глав на страницах "В" еще продолжалась, а в редакции уже начали раскаляться телефоны. Звонивших условно можно было разбить на две группы. Часть звонивших (их, к счастью, было меньшинство) настойчиво спрашивали у нас: по какому праву мы публикуем текст, изобилующий, мягко говоря, ненормативной лексикой?

Что тут ответить - по какому праву? Наверное, по праву памяти. По праву честности. Исходя из нашего убежденного знания о том, что казарменная речь несколько отличается от светской беседы. Владимир Осипович Богомолов по праву считался одним из самых искренних писателей в российской словесности второй половины ХХ века. И мы твердо убеждены, что любая цензура по отношению к нему была бы по меньшей мере недопустимым и хамским культуртрегерством.

Большая (и, очевидно, более адекватная) часть читателей активно интересовалась: где и когда эти главы незавершенного романа можно будет приобрести и прочитать целиком, а не в отдельных газетных номерах? В предисловии к публикации мы уже отвечали на этот вопрос, тем не менее сообщаем еще раз: главы из последнего и неоконченного романа Владимира Богомолова "Жизнь моя, иль ты приснилась мне?" готовятся к публикации в тихоокеанском альманахе "Рубеж". И как только тираж очередного номера альманаха появится на прилавках книжных магазинов, мы непременно сообщим об этом нашим читателям. Так что следите за газетой "Владивосток". И если вы станете подписчиком нашей газеты, то, наверное, не пропустите это сообщение.

Кстати, в сентябре на страницах "В" - еще одна серия публикаций, на этот раз под названием "История открывает имена". Под этой рубрикой в месяц, когда отмечается 100-летие окончания русско-японской войны и 60-летие завершения второй мировой, будет опубликована серия очерков об удивительных людях, профессиональных разведчиках, сделавших многое в конце XIX и начале XX веков для того, чтобы Дальний Восток стал по-настоящему российским, - князе Кропоткине, бароне Маннергейме, писателе Байкове, исследователе Арсеньеве, флотоводце Колчаке.

Не пропустите. Очерки начнут публиковаться на страницах "В" через две недели.

Автор : (Главы из романа Владимира Богомолова "Жизнь моя, иль ты приснилась мне?")

comments powered by Disqus
В этом номере:
Шаньдунский марш 'черных беретов'

Сегодня на Шаньдунском полуострове начнется решающая фаза российско-китайских учений "Мирная миссия-2005". Позади - две с половиной недели подготовки и несколько месяцев военно-политических консультаций. Как мы уже сообщали, на китайской земле будет применяться большинство из существующих ныне видов вооружений и представлен весь спектр разнородных войск. Без всяких сомнений, одну из ведущих ролей должна сыграть морская пехота Тихоокеанского флота. Мне посчастливилось побыть один день в обличье морпеха. Поэтому то, что министр обороны России Сергей Иванов увидит с трибуны для почетных гостей, корреспондент "В" во время генеральной репетиции наблюдал из машины ПТС - плавучего транспортера, обеспечивающего безопасность морского десантирования.

Шаньдунский марш 'черных беретов'

Сегодня на Шаньдунском полуострове начнется решающая фаза российско-китайских учений "Мирная миссия-2005". Позади - две с половиной недели подготовки и несколько месяцев военно-политических консультаций. Как мы уже сообщали, на китайской земле будет применяться большинство из существующих ныне видов вооружений и представлен весь спектр разнородных войск. Без всяких сомнений, одну из ведущих ролей должна сыграть морская пехота Тихоокеанского флота. Мне посчастливилось побыть один день в обличье морпеха. Поэтому то, что министр обороны России Сергей Иванов увидит с трибуны для почетных гостей, корреспондент "В" во время генеральной репетиции наблюдал из машины ПТС - плавучего транспортера, обеспечивающего безопасность морского десантирования.

Прошли крещение Желтым морем

На берегу весьма отдаленного от центров православной культуры Желтого моря два морских пехотинца Тихоокеанского флота прошли обряд крещения. Прибывший из Пскова вместе с подразделением воздушно-десантной дивизии отец Михаил окрестил ребят, предварительно прочитав лекцию о силе русского оружия и чести служения родине.

С матросом потеряли связь

Как уже сообщалось, во время перехода из Владивостока к месту учений с эскадренного миноносца "Бурный" пропал матрос Дмитрий Дегтярев. Это событие по-прежнему держит в напряжении и командиров, и рядовых моряков отряда боевых кораблей ТОФ, находящихся в Китае.

Через суд

Арбитражный суд Приморского края вынес решение по делу о землеотводе под строительство кафедрального собора в центре Владивостока.

Последние номера