Как вы думаете, будет ли эффективна нынешняя борьба с суррогатом алкоголя в Приморье?

Электронные версии
Культура, история

Как молоды мы были...

Как молоды и неопытны, как наивны, глупы и жестоки мы были!.. Мы еще не знали, не понимали, что жизнь, как погода: сегодня тепло, а завтра холодно, и если ты согрет, если тебе везет, не верь, не думай, что так будет вечно...

Господи, как далеко ушло то золотое время,
когда мы все были
молоды, веселы
и полны надежд!

Мы и не подозревали...

Как молоды и неопытны, как наивны, глупы и жестоки мы были!.. Мы еще не знали, не понимали, что жизнь, как погода: сегодня тепло, а завтра холодно, и если ты согрет, если тебе везет, не верь, не думай, что так будет вечно...

Тогда, в июне сорок пятого, когда злейший и опаснейший враг был повержен в прах и мир, казалось, лежал у наших ног, и каждый из нас лично держал Бога за бороду, жажда жизни и чувство ее бесконечности - юношеское, ложное, обманчивое ощущение! - переполняли нас.

Сильные, сытые, благополучные: временные баловни судьбы, мы жили легко, радостно и безмятежно, ничуть не подозревая о том, что ожидало нас в недалеком, ближайшем будущем.

Тогда, в конце июня сорок пятого, никому из нас и в голову не могло прийти, что в это самое время где-то на Дальнем Востоке, за десять тысяч километров от Германии, в армиях, скрытно сосредотачиваемых в тайге на границах с Маньчжурией, окажется некомплект командного состава, причем понадобятся не просто младшие офицеры, а командиры рот  и батальонов с достаточно богатым боевым опытом.

Тогда, в конце июня сорок пятого, мы и не подозревали, что через какие-нибудь две недели эта чудесная блаженная жизнь неожиданно даже для командования внезапно закончится и в один прекрасный день нас - пятьсот шесть офицеров из десятка стрелковых дивизий и частей армейского подчинения - погрузят по тревоге в наспех обмытые, окаченные водой, пропахшие, пропитанные коровьим навозом товарные вагоны и со скоростью курьерского поезда помчат на Дальний Восток - ставить на колени империалистическую Японию.

И мы поставим. Правда, в этой короткой и, в общем-то, не тяжкой войне, точнее сказать, скоротечной кампании, Володьке и Мишуте, проведшим на Западе в ожесточенных боях по два с половиной - три года и прошедшим, как говорится, огонь, воду и медные трубы, чертовски не повезет...

Многим офицерам эта кампания принесла награды, принесла повышения в званиях, а некоторым и в должностях, но были и потери, были и такие, кому не повезло и достались в основном неприятности, преимущественно пули и осколки.

Почему мы отправились на Дальний Восток?.. Нас никто не посылал и не понуждал, все сделалось сугубо добровольно. Но офицеров отбирали для выполнения ответственного задания, для сверхсекретной спецкомандировки, и не в наших характерах было оставаться в стороне. К тому же и у меня, и у Володьки, и у Мишуты в первой половине июля возникли неожиданные обстоятельства, довольно разные, но для каждого из нас весьма существенные.

Меня не откомандировали, я сам напросился, подав рапорт. Несомненно, меня побудили к этому разрыв с Елагиным и тот разговор с Голубевым, я не мог преодолеть возникшего в душе неудобства, стесненности - я и спустя две недели после его гибели ощущал неудобство - когда позади остались воспоминания, богатая, побежденная, невиданная страна, где мы вкусили жизни, какая нам и не снилась.  

Мишута же подал рапорт вслед за нами, полагаю, главным образом из чувства товарищества - за компанию.

В теплушке по дороге на Дальний Восток

Нас везли на войну с Японией, но мы об этом поначалу не знали и не догадывались, хотя режим повышенной секретности и необычайные предосторожности в эшелоне, особенно в первые несколько дней при движении по европейской части России, должны были нас надоумить. Через все большие и узловые станции нас провозили, не останавливаясь, напроход - как правило, на ближайшем разъезде нас ожидал под парами в полной готовности сменный локомотив, и после нескольких минут лязга буферов при маневрах отцепки и нового сцепления он мчал нас дальше. По тем же соображениям строжайшей секретности категорически запрещалось открывать двери теплушек, громко разговаривать или петь и в течение всего светлого времени не только выглядывать, но даже находиться  у окон, чтобы не было видно, что везут военнослужащих. Как предупредил перед посадкой щеголеватый подполковник-танкист, начальник эшелона: "Если кто-то вздумает демаскировать и высунется, буду стрелять без предупреждения!".

С наступлением темноты состав останавливался где-нибудь на разъезде или глухом полустанке, по команде со скрипом откатывались по железным желобам двери, мы стремглав выпрыгивали в обе стороны теплушек, в тесном единстве, буквально в метре друг от друга справляли свои естественные нужды, умывались как придется - у колонки, у ручья или даже в болотце, запивали тепловатым безвкусным чаем выданный на десять суток вперед сухой паек - правда, многие добавляли трофейную жратву - и снова лезли на нары. Часов через пять, перед рассветом, нас второй раз в сутки останавливали где-нибудь в глухом, безлюдном месте, и следовала передаваемая от вагона к вагону одна и та же команда: "Позавтракать, оправиться и завязать узлом!". Последняя часть приказания, естественно, не выполнялась, и на ходу дверь теплушки по необходимости то и дело нешироко, примерно на полметра откатывали, и брызги летели по ветру, впрочем, некоторые умудрялись таким образом справлять на ходу и большую нужду...

Гнали нас по тому времени с курьерской скоростью, старая двухосная теплушка от колес и до крыши непрестанно скрипела, ее трясло и мотало из стороны в сторону. Я помещался на верхних нарах с самого края, отчего волею судеб оказался в преимущественно привилегированном положении: в вагонной доске у моего лица вывалился или был кем-то выдавлен кругляш сучка, и в отверстие размером с маленькую сливу я в отличие от других, пусть в условиях весьма ограниченной видимости, как в замочную скважину, мог видеть и часами пытался разглядывать Россию с левой стороны движения эшелона. Время от времени я пускал на свое место Володьку или Мишуту.

В те жаркие июльские дни воздух после полудня на верхних нарах под крышей теплушки нагревался до тридцати или даже более градусов, и от высокой температуры, от невозможной духоты при наглухо закрытых дверях (первые несколько суток это соблюдалось строжайшим образом) мы изнемогали, хотя лежали на шинелях в одних кальсонах или нетабельных трофейных трусах и плавках, которыми многие офицеры обзавелись в Германии. От непрерывной нещадной тряски на тонкой и потому жесткой сенной подстилке - а на ней приходилось лежать практически круглые сутки - болели бока, ребра и плечи, многодневная изоляция в замкнутом, ограниченном, тесном и душном помещении вагончика угнетала, и было во всем режиме эшелона и в этой езде что-то не только монотонно-изнурительное, но и совершенно одуряющее, унизительное, лишающее высокого офицерского достоинства и свободы. Единственно, что меня на время несколько отвлекало и малость облегчало состояние: это было отверстие, от которого я, если не спал и не пускал на свое место Володьку или Мишуту, часами не отводил глаз, как при наблюдении в стереотрубу на передовой, правда, то, что я  видел: ни люди, ни поля, ни жилища - как правило, не радовали и мысли вызывали невеселые.

В нашей пропахшей коровьим навозом теплушке, как вскоре выяснилось, возили не только скотину, - однажды  поутру, уже где-то в Заволжье, меня разбудил негромкий, оживленно-веселый возглас спавшего по соседству от нас капитана...

- Вот они, родимые!

Оказалось, он обнаружил на рубашке нательных вшей, от которых за два с лишним месяца послевоенной белопростынной жизни в трофейной Германии мы поотвыкли. Вскоре педикулез, или так называемая форма двадцать, а попросту вши, выявился еще у нескольких офицеров, в связи с чем было высказано соображение, что до нас в теплушке перевозили репатриантов или заключенных.

Старший вагона майор Микрюков доложил начальнику эшелона, что обнаружена "форма двадцать", и передал просьбу офицеров на одной из ближайших больших станций, как и полагалось в таких случаях, устроить помывку людей противопаразитным мылом с одновременной обработкой белья и обмундирования в сухожаровой вошебойке. Банно-дезинфекционные летучки, состоявшие из десятка специальных вагонов, находились тогда и действовали круглосуточно при этапных комендатурах на всех крупных станциях, а знаменитые мыло "К"  и препарат "СК",  от чудовищного запаха которых и сверхъядовитой едкости не только на две-три недели исчезали вши, но и грязно желтело белье и даже кожа под ним, - эти вещества имелись в дезобмывочных поездах бесперебойно, однако то ли из-за срочности перевозки, то ли по соображениям повышенной секретности ни бани, ни дезинфекции до прибытия на место не последовали, отчего к концу пути вшивость в нашей теплушке стала поголовной.

Так из европейского, поистине блаженного, жития мы оказались в послевоенной российской действительности. За тысячи километров позади осталась побежденная Германия, невиданно богатая страна, где мы вкусили такой жизни, какая нам не снилась и не мечталась. От столь резкой перемены все время возникали мысли о близком будущем - что ждало нас впереди?..

Спустя десятилетия, когда в воспоминаниях жертв репрессий тридцатых и сороковых годов я встречал описания того, как их везли по железной дороге в лагеря, я не раз отмечал, сколько сходного и общего было у них в вагонзаках и в нашем эшелоне... Правда, их грузили в двухосную теплушку по сорок душ, а у нас в таком же товарном вагоне ехало всего тридцать человек, над нами не изгалялась охрана, да и норма питания у нас была выше, в бытовых же условиях и в режиме - теснота, вши, духота, невозможность вымыться, запрещение громко разговаривать и находиться у окон - оказалось немало схожего и, более того, одинакового, хотя они являлись пусть несправедливо, но осужденными и потому лишенными гражданских или человеческих прав, мы же принадлежали к лучшей в то время, привилегированной части общества - к офицерам армии-победительницы.

Уже проехав Урал, вдосталь за неделю отоспавшись и круглые сутки маясь от бездельного лежания на нарах, от духоты и тряски, мы, в нарушение приказа, начали во время движения откатывать во всю ширину обе двери и, сидя на уложенных вдоль вагона концами на нижние нары досках-восьмидесятках, стали с жадностью смотреть по сторонам, а там была Азия, и вот тут кто-то предположил, что везут нас не на Алтай, в Барнаул - этот город, очевидно, с целью дезинформации назывался как конечный пункт или станция назначения еще при погрузке в Германии, - а на Дальний Восток (бывалые солдаты без слов понимали, куда и зачем они едут), и не в таинственную сверхсекретную спецкомандировку, а на войну с Японией, и после недолгого обсуждения большинство офицеров сочли эту догадку обоснованной.

И еще в той долгой дороге на всю жизнь мне запомнился час неожиданного откровения... В темноте теплой июльской ночи эшелон мчал нас уже по Восточной Сибири, а точнее, по Забайкалью, мы сидели с Володькой на лавке у раскрытой двери теплушки, остальные спали. Он курил рядом со мной, придерживая рукой наброшенную на плечи шинель, и вполголоса, то и дело переходя на шепот, доверительно толковал мне, что настоящая дружба и преданность могут быть только между офицерами, между мужчинами, а женщины на это не способны, они, мол, по своей природе вероломны и склонны к предательству.

Этим откровением, имевшим характер свойственного Володьке категорического безапелляционного обобщения, я был немало удивлен: но не все ведь такие?.. А как же Аделина, королевская женщина, а лучшие, избранные представительницы слабого пола - жены офицеров?.. Я не проронил  и слова, но согласиться с Володькой, естественно, не мог: и бабушка Настена, да и моя мать, к которой у меня было непростое, сложное отношение, никого в жизни не предавали и не вероломничали.

И тут он взволнованным шепотом признался, что Аделина предала его, Володьку, предала их любовь, а может, и любви-то с ее стороны никакой не было... Сбивчивой, прерывистой речью он поведал мне, что тот подполковник, которого он застал без кителя, полураздетым в квартире у Аделины, никакой ей не двоюродный брат, а ее любовник или даже муж, командир истребительной авиадивизии. Она знала его, как выяснилось, уже третий год, с той поры, когда госпиталь находился на Кубани, и отношения у них были чуть ли не семейные. Теперь, после долгого перерыва, он разыскал Аделину в конце июня в Германии, и за пять дней до нашего отъезда она сбежала с ним в Центральную группу войск, в Вену, куда тот получил назначение...

Все это Володьке, уже после исчезновения Аделины, рассказала Натали, объяснявшая поступок подруги тем, что Володька, дескать, был на два года моложе Аделины, это ее беспокоило и не устраивало, а подполковник на четыре года старше - оптимальный возрастной перепад - ему, оказывается, было двадцать девять лет. Помнится, меня особенно задело, что даже  коротенькой записки Аделина не оставила:

- Любовная лодка разбилась о быт, - сказал в заключение Володька.

Я не знал тогда, что это фраза Маяковского, но в самом слове "быт" было что-то низменное, суетное, нехорошее, далекое от офицерства и присущее, как я в то время был убежден, только штатским.

(Продолжение в следующем номере "В")

Автор : (Главы из романа Владимира Богомолова "Жизнь моя, иль ты приснилась мне?")

comments powered by Disqus
В этом номере:
Намерение дружбы

Вчера в "Белом доме" губернатор Приморского края Сергей Дарькин встречался с председателем правительства Чеченской республики Сергеем Абрамовым.

...И наконец построили

Фонд приморских корейцев "Возрождение" презентовал вновь реконструированный офис в здании бывшего государственного банка.

Правосудие в новом "облике"

Недавно в Лесозаводске открылся новый Дом правосудия. Это благоустроенное двухэтажное здание, где созданы все необходимые условия: предусмотрены три просторных зала судебных заседаний, есть отдельные комнаты для свидетелей. В холле имеются стенды с наглядной документацией.

Судьба оленя

На прошедшем заседании секции биогеографии и экологии Тихоокеанского института географии ДВО РАН было официально подтверждено, что пятнистый олень Приморья в безопасности.

Мы с вами

Аварийная ситуация с подводной лодкой, случившаяся у берегов Камчатки, всколыхнула мир. Слова "подводная лодка" и "Курск" все еще отзываются болью в душах людей. На адрес электронной почты "В" прилетели слова поддержки и участия - от наших американских соседей...

Последние номера